Ближневосточная архитектура безопасности переживает очередную фазу перестройки, и юг Сирии становится одним из ключевых узлов этой трансформации. Когда в мае 2025 года израильские удары достигли районов вблизи президентского дворца и зданий Генерального штаба в Дамаске, это стало качественно новым этапом эскалации. Речь шла не о периферийной операции, а о демонстративном сигнале сирийскому руководству — напоминании о пределах его военной свободы. Эти удары последовали на фоне столкновений с друзскими вооружёнными группами в Сувейде и продвижения правительственных сил на юге страны.
Ранее, в декабре 2024 года, по данным Reuters и заявлениям израильских военных, Израиль в течение 48 часов нанёс более 350 авиаударов по сирийским объектам, нацеленных на уничтожение стратегических запасов вооружений и военной инфраструктуры, оставшихся после падения прежнего режима. Кампания по нейтрализации военного наследия продолжалась и в последующие месяцы.
На юге, прежде всего в провинции Дараа, сохранялась напряжённость, где израильские силы периодически наносили удары и проводили ограниченные рейды вдоль приграничной зоны.
На этом фоне вопрос о внешнем гаранте безопасности перестал быть теоретическим. Может ли Россия, располагая военной инфраструктурой в Сирии, стать не просто посредником, а реальным гарантом деэскалации между Дамаском и Тель-Авивом?
Что Россия реально контролирует в Сирии
Российское присутствие в Сирии опирается на конкретные узлы контроля. Прежде всего — авиабазу Хмеймим в Латакии и пункт материально-технического обеспечения ВМФ в Тартусе. Договор по Тартусу, подписанный в 2017 году и ратифицированный российским парламентом, предусматривает использование объекта сроком на 49 лет с возможностью продления.
Эти объекты дают Москве три практических инструмента: обеспечение собственной военной логистики, ограниченную проекцию силы авиацией и средствами ПВО в радиусе баз, а также постоянные каналы военной координации с региональными игроками.
Однако российские базы не означают контроля над сирийским воздушным пространством в целом и не дают Москве механизма автоматического запрета на израильские операции. Их функция — защита собственных сил и управление рисками вокруг зон присутствия, а не принуждение сторон к изменению стратегического поведения.
Механизм деконфликтации и его пределы
С 2015 года действует механизм российско-израильской деконфликтации, включающий прямую линию связи между военными структурами. Этот механизм позволял избегать прямых столкновений.
Тем не менее деконфликтация — это инструмент предотвращения инцидентов, а не режим безопасности. Как отмечает американский исследователь Аарон Зелин, даже в годы наиболее плотного российского присутствия Москва «не сдерживала израильские действия внутри Сирии». Это демонстрирует существующие ограничения: Россия способна координировать военные действия, однако не располагает инструментами для определения израильской стратегии.
Инцидент с крушением российского самолёта Ил‑20 в сентябре 2018 года показал, что даже при наличии каналов связи кризис может быстро выйти из‑под контроля.
Иранский фактор и логика израильских ударов
Израильские операции в Сирии на протяжении многих лет были напрямую связаны с иранской инфраструктурой, маршрутами поставок вооружений и риском передачи вооружений союзным Тегерану структурам в Ливане. После смены режима в Дамаске ряд источников сообщал о существенном сокращении иранского военного присутствия, включая вывод части подразделений КСИР и аффилированных шиитских формирований.
Тем не менее логика превентивных ударов не исчезла. Даже при ослаблении иранского фактора Израиль исходит из установки не допустить восстановления военного потенциала, который может представлять угрозу его безопасности.
Без понимания этой составляющей израильская кампания выглядит произвольной. На практике она укладывается в более широкую стратегию предотвращения формирования враждебной инфраструктуры у северной границы.
Что означает «стать гарантом»
Центральный вопрос заключается не только в наличии военных каналов связи, а в способности изменить стратегические стимулы сторон.
Для Израиля таким стимулом остаётся доктрина превентивного недопущения угрозы. Для Сирии — стремление восстановить суверенный контроль и продемонстрировать способность обеспечивать безопасность.
Стать полноценным гарантом означало бы для Москвы взять на себя обязательство по формированию правил поведения сторон и принятию ответственности за их соблюдение. Российский политолог Дмитрий Бридже отмечает, что ключевая проблема здесь заключается в различии между посредничеством и реальной гарантией безопасности: каналы связи, военная координация и присутствие на сирийском театре позволяют управлять инцидентами, но устойчивую деэскалацию формируют прежде всего стратегические стимулы сторон, которые внешний игрок способен изменить лишь ограниченно. Это потребовало бы расширения военного профиля на юге, усиления мониторинга и готовности к политическим последствиям в случае нарушений.
Сирийская перспектива
Для Дамаска российская роль выглядит двойственной. С одной стороны, Москва обеспечивает канал коммуникации и снижает риск неконтролируемой эскалации. С другой — ожидание, что Россия станет «щитком» от израильских ударов, сталкивается с реальностью: российские инструменты лучше работают как механизм управления рисками, чем как гарантия прекращения операций.
В практическом измерении Сирия получает от Москвы скорее посредника и стабилизатора, чем защитника.
При этом более широкий региональный контекст также меняется. После падения режима Башара Асада и ослабления иранской инфраструктуры в ряде стран Леванта начинает формироваться новая конфигурация сил на Ближнем Востоке. В этих условиях сирийско‑израильский вопрос постепенно выходит из состояния стратегической заморозки. Ряд аналитиков отмечает, что в долгосрочной перспективе Дамаску всё равно придётся искать формы взаимодействия с Израилем, поскольку безопасность южного направления становится одним из ключевых факторов региональной стабильности.
Издержки для Москвы
Реальный статус гаранта означал бы для России серьёзные издержки.
По оценке Дмитрия Бридже, наиболее вероятным остаётся сценарий «минимально достаточного присутствия», при котором Москва сохраняет ключевые военные активы и дипломатические каналы влияния, но избегает масштабных обязательств по стабилизации юга Сирии.
Военно это означало бы расширение присутствия на юге и готовность реагировать на нарушения. Политически — риск обострения отношений с Израилем и потенциальное вовлечение в конфронтационную траекторию с США.
Любая попытка ограничить свободу действий Израиля автоматически повышает вероятность прямых дипломатических и военных трений. В условиях других внешнеполитических приоритетов такие обязательства означали бы существенное перераспределение ресурсов.
Сценарии на ближайшую перспективу
Первый сценарий: Россия сохраняет минимальное присутствие и ограничивается деконфликтацией. В этом случае Израиль продолжает точечные операции на юге, а Дамаск действует с осторожностью.
Второй сценарий: Москва усиливает роль модератора, пытаясь институционализировать негласные правила поведения. Российское патрулирование возвращается на юг Сирии для обеспечения деэскалации. Это снижает риск инцидентов, но увеличивает политическую цену для России.
Третий сценарий: сокращение вовлечённости. В этом случае пространство для односторонних действий Израиля расширяется, а управляемость ситуации снижается.
Эти сценарии показывают, что вопрос о российской роли упирается не столько в наличие военной инфраструктуры, сколько в пределы политической готовности Москвы брать на себя обязательства.
Может ли Россия стать гарантом?
Россия обладает военной инфраструктурой, каналами коммуникации и опытом кризисного менеджмента, что позволяет ей снижать вероятность случайной эскалации и поддерживать минимальный уровень предсказуемости. Однако гарант устойчивого мира должен не только реагировать на кризисы, но и формировать правила поведения сторон, меняя стратегические расчеты и принимая долгосрочные политические обязательства.
При текущем балансе сил Россия способна выступать операционным модератором деэскалации, но не полноценным гарантом устойчивого мира. У неё есть военная инфраструктура и каналы связи, однако отсутствует готовность и набор рычагов, необходимых для изменения стратегических стимулов Дамаска и Тель-Авива. В нынешних условиях Москва может управлять рисками — но не писать правила этой игры.
